Галушкина Юлия Ивановна (урождённая Верченко) 1940г.р.
Очерк
Путешествие из Ростова-на-Дону в Москву (1941-1943)
Посвящается моим родителям
Верченко Ивану Яковлевичу (1907-1995)
Верченко Валентине Ивановне (1907-1988)
И моим братьям
Калашникову Виктору Михайловичу (1927-2017).
Верченко Александру Ивановичу (1938-2016)
Верченко Андрею Ивановичу (1942-2006)
Часть 1: Юля
Я родилась в феврале 1940 года в Ростове. Мы все там родились, я и мои старшие братья. В наших свидетельствах о рождении и потом в паспортах и во всех анкетах Ростов на Дону значился, как наш родной город. Только мой младший брат, Андрей, отличался от нас, у него в этой графе значилась Москва, хотя родился он в другом месте, в поезде по дороге в Москву. Наверное, если бы не война, то Ростов так бы оставался нашим городом, но всё смешалось. Семья наша была оторвана корнями от родной земли и два военных года, как перекати поле преодолевала вёрсты и километры. Я не могу помнить войну, летом 1941-ого мне было полтора года, но я помню войну по рассказам моих родителей и старшего брата Вити. Витя сын моей мамы от первого брака, но отца своего он не помнил. Жизнь развела их в разные стороны, а потом и война поставила жирную точку. Когда мои родители поженились, Вите было десять лет. И мой отец стал нашим общим отцом. Потом родился мой брат Саша, а потом и я. Когда началась война Вите было тринадцать. Для военного времени противоречивый возраст, с одной стороны, он ребёнок, ещё не окрепший, но подросший птенец. С другой, уже опора для матери, для семьи, для страны. Я часто думаю, что если бы не он, то мы могли бы и не вернуться из эвакуации. Ведь благодаря его стойкости, находчивости и бесстрашию в каждый момент этих военных лет мы выжили.
Часть 2: Витя
Воскресенье 22 июня 1941 года в Ростове на Дону обещало быть жарким. В парках репродукторы заливались мелодиями популярных песен.
Саша, ты помнишь наши встречи
В приморском парке на берегу?
Саша, ты помнишь тёплый вечер
Весенний ветер, каштан в цвету?
Спрашивали в сквере на Пушкинской.
Брось сердится, Маша
Лучше обними
Жизнь прекрасна наша,
В солнечные дни.
Убеждали в парке Горького.
Эх, Андрюша, нам ли жить в печали
Не прячь гармонь, играй на все лады,
Так поднажми, чтобы горы заплясали,
Чтоб зашумели зелёные сады!
Эти шлягеры распевал весь город. Наверное, под их влиянием новорождённые получали имена Саша, Маша, Андрюша.
Самым притягательным местом воскресного отдыха были речные пляжи.
Сюда выезжали компаниями семьями на целый день. По мосту прямо с Будённовского проспекта, медленно текла, постепенно набирая силу, людская река. В этом году Дон начал мелеть рано. Уже появились песчаные отмели, на которых так приятно лежать, пропуская через себя прохладные зеленоватые струи чистой донской воды.
У меня на этот день были другие планы. В кинотеатре “Гигант” демонстрировался новый фильм «Музыкальная история» с участием Зои Фёдоровой. Я уже смотрел его в летнем кинотеатре. Тогда я просто влюбился в Зою Фёдорову, и теперь, когда она сама приехала рассказать о своей работе над фильмом, я не мог пропустить возможность увидеть её живую. В фойе играла музыка. Звучали популярные песни из кинофильмов.
Пусть враги, как голодные волки,
У границ оставляют следы.
Не видать им красавицы Волги
И не пить им из Волги воды.
Зоя Фёдорова появилась в синем платье в белый горошек, в котором она снималась в фильме. Энергичная, прекрасная, быстро прошла на сцену и стала пред экраном. Грудь её высоко вздымалась. Она была взволнована:
- Товарищи извините за опоздание. Я хотела рассказать вам о работе над фильмом, но не могу. Только что я была на радио. Пришло сообщение. Германия, не объявляя войны, напала на нашу страну. Их танки пересекли нашу границу. На рассвете немецкие самолёты бомбили наши города. Я срочно возвращаюсь в Москву. Простите меня.
Погас свет, по экрану побежали титры, фильм начался.
За время сеанса я так увлёкся фильмом, что забыл о тревожном сообщении, но, когда я вышел на улицу, то не узнал города. Толпы людей. Кричат мальчишки-газетчики. На стенах домов расклеены листовки с сообщением ТАСС. У городских репродукторов толпятся озабоченные горожане. Слушают Москву, слушают Молотова. И над всем этим весит тревожное слово “ВОЙНА”.
До сих пор всё было большой игрой. Теперь игры кончились, началась настоящая война. С улиц исчезли молодые мужчины, больше стало женщин, одетых в рабочие спецовки. Поезда везли и везли раненых. Уже не хватало больниц, и их стали размещать в школах. Красная Армия отступала, оставляя города Минск, Киев, Харьков,
Учеников школы мобилизовали на сбор урожая. Все мужчины из колхозов ушли на войну. Для уборки урожая привлекли школьников старших классов. Мой отъезд пришёлся, кстати. Дома стало туго с деньгами и продуктами.
В Ростов возвратились через три недели. Город стал не узнаваемым. Все окна в домах заклеены крест-накрест бумажными полосками. Витрины магазинов заложены мешками с песком. На чердаках стоят бочки с водой и ящики с песком. Висят большие щипцы. Ими следует хватать зажигательную бомбу и бросать её в песок. Но ни в коем случае не в воду! Водой следует тушить возгорания. Все жильцы обязаны вести круглосуточные дежурства в подъезде дома, чтобы в дом не могли попасть посторонние. Опасались шпионов, сигнализирующих немецкой авиации. Дежурство за нашу семью нёс я. Отец, Иван Яковлевич, на работе, у мамы двое маленьких детей. Самые трудные дежурства – ночные. В глаза будто песок насыпали. Сами закрываются хоть спички ставь. По сигналу воздушной тревоги, когда все спешили в бомбоубежище, я нёсся на чердак в надежде погасить хоть одну “зажигалку”. Тщетно. Ни одной зажигательной бомбы не упало на наш дом. Зато вид с чердака на город открывался великолепный. Тёмное ночное небо, рассечённое десятками прожекторов, вспыхивают звёздочки зенитных разрывов, то и дело возникают разноцветные строчки трассирующих пуль. То там, то тут бухают разрывы бомб. Иногда в перекрёстке прожекторных лучей попадает серебристый крестик самолёта, и тогда лай зениток становится чаще, а разрывы гуще
Оставаться в Ростове становилось опасно. Взрослые решили, что с дедом, Яковом Фёдоровичем, поедет семья его сына, который, останется в Ростове защищать город. При университете сформировали ополчение. Отец простился с нами, а мы стали собираться.
В распоряжение деду выделили целое купе. Так что места вроде было достаточно, если бы не вещи. Узлы и тюки заполнили всё пространство на полках и под полками. Поезд долго толкали взад — вперёд. Он состоял из пассажирских, товарных вагонов и грузовых платформ. Эвакуировались таганрогский авиационный и ростовский автосборочный заводы вместе с рабочими. Наконец эта толкотня закончилась, и мы плавно покатили к железнодорожному мосту. Мама стояла в тамбуре и как чуда ожидала появления отца. Чуда не произошло. Он остался в ополчении защищать Ростов.
Поезд набирал ход. Я с Сашей на коленях сидел у окна и смотрел, как уплывает родной город. Похожее на трактор здание городского театра, собор с колокольней на старом базаре. Я не знал тогда, что покидаю свою малую родину навсегда, но всё равно было грустно. Юля капризничала, плакала, чего-то требовала. Мать не могла её понять и, пыталась успокоить с помощью соски.
Стемнело. Проехали Батайск. Поезд бежал ходко, на разъездах не стоял, встречные поезда не шли. Под стук колёс хорошо спалось. Проснулся от того, что поезд остановился. Прямо под окнами вагона шумел базар. Сюда война не дотянула свои корявые пальцы, они ощущались только в ценах. Продавали яблоки, дыни, лук, кукурузу, печёную тыкву, вяленую рыбу
Слышу голос деда:
- Витя, пойди поищи горячей воды, надо сестру помыть!
Я схватил чайник и выскочил из вагона. Я глянул в сторону паровоза. Над его тендером висела труба для заправки водой. Я подошёл к паровозу. Он был чёрный, жаркий, блестел маслом и временами отдувался струёй пара. Из окна выглядывал такой же чёрный и масляный машинист:
- Дяденька, кипяточку не дадите?
- Тебе зачем?
- Сестрёнку маленькую помыть.
- Помыть — это можно. Только смотри не пей. Кипяток с хромпиком.
- Это что, отрава такая?
- Нет, это для того, чтобы в котле накипи не было.
Я вернулся в вагон. В нашем составе я заприметил одну платформу, гружёную ящиками. Она показалась мне уютной. Поезд тронулся и, набирая скорость, побежал дальше к югу. Ящики на платформе стояли так, что образовали небольшую нишу, закрытую с боков и сзади. В нашем вагоне мама качала Юльку и совала ей в рот соску, пытаясь успокоить. Юлька выплёвывала соску и орала. Сашка, глядя на сестру, тоже готовился зареветь.
- Мама, можно я возьму Сашу на платформу? Там так хорошо.
- Да возьми его, если и он сейчас заревёт, я сойду с ума.
Получив такое разрешение, я очень обрадовался. С этого момента мы с Сашей путешествовали на платформе.
В Тбилиси приехали ночью. Поезд загнали на запасные пути, с которых не видно ни вокзала, ни города. Здесь нас никто не ждал. Дали телеграмму в министерство. Я решил посмотреть город и отправился искать дорогу к центру города. По широкому проспекту я вышел на улицу, где с лотков торговали белыми булочками. Меня это удивило, так как в Ростове с первых дней войны хлеб продавали только по карточкам. К сожалению, у меня не было денег. Я поспешил обратно, боялся, что поезд уйдёт, но он простоял до самого вечера. Вечером пришёл дед. Он принёс много булочек и известие о том, что дальше мы едим в Баку. По поводу булочек мама сказала, что это Сталин устроил своим землякам сытую жизнь, а по поводу Баку только вздохнула: «Как теперь Ваня искать нас будет?»
Вскоре поезд тронулся. Наступила ночь. Незнакомые запахи южного леса смешивались с запахом шпал и паровозным дымом. Неожиданно в этот букет властно ворвался и заглушил все остальные резкий запах гниющих водорослей. Мы ехали вдоль Каспийского моря. Я смотрел на бесконечную серую воду, и она мне не нравилась.
В Баку нас ждали. Поезд поставили под разгрузку, а работников повезли в город расселять по пустующим квартирам. Нам досталась квартира на Красноармейской улице. Большая комната с балконом на втором этаже. Мужчин во дворе, даже подростков, не было. В отличие от утопающего в зелени Ростова, Баку показался мне пыльным, каменным без единого деревца. Единственная зелёная улица, Кировский проспект, была обсажена цветущими олеандрами.
Как-то ночью сквозь сон слышу мамин крик: «Дети, вставайте! Отец приехал!» Посреди комнаты стоит отец, грязный, оборванный. Мама плача обнимает его. Сашка сбоку прилип к его ноге. Юлька, не разобравшись в ситуации, на всякий случай ревёт, стоя в постели. Чудо состоялось: отец остался жив. В том, то он нас нашёл, чуда не было. Всё было гениально просто. Расставаясь, они с мамой договорились, что как только у неё определиться место проживания, она сообщит об этом на главпочтамты городов Кавказа: Грозный, Тбилиси, Дербент, Махачкала, Баку. Наш адрес отец нашёл в Дербенте и сразу отправил маме письмо. Почтальон принёс письмо на следующий день. Оно опоздало на сутки.
С приездом отца мама повеселела, успокоилась и Юля. Отец поступил на работу в конструкторское бюро того же завода, где работал дед.
Жизнь стала налаживаться. На базаре можно было купить рис, фрукты, рыбу. Мужчины приносили из заводского буфета пирожки и сливочное масло. Но тревога нас не покидала. Наш дом находился в Ростове. Возвращение зависело от успехов Красной Армии, а сводки Совинформбюро не радовали. Ленинград в кольце блокады, под Москвой немецкие танки, Ростов в оккупации.
В апреле 1942 года фронт отодвинули от Москвы на 150-200 километров. Это была большая радость. В связи с этим произошли события, изменившие дальнейшую судьбу нашей семьи. Власть предержащие пришли к мысли, что оборудование, вывезенное из Таганрога и Ростова, зря простаивает в Баку, его нужно срочно перевести в Москву для укрепления московских авиационных заводов. Эти заводы, эвакуированные на Урал, уже развернулись на новом месте и дают продукцию. Возвращать их в Москву нет смысла. В Баку станки стоят в ящиках, а квалифицированные специалисты занимаются земляными работами. Ввиду особой срочности ехать с заводским оборудованием должны были только специалисты, оставив семьи в Баку. Согласно этому плану, отец и дед вскоре с заводским эшелоном отправились в Москву. А мы остались в Баку в ожидании, когда нас тоже отправят в первопрестольную. Однако ожидание затянулось.
Летом 1942 года наступил голод. Собственно говоря, всё моё детство вспоминается как сплошная череда голодных периодов. В этот раз мы голодали все впятером. Саша, Юля и я голодали сами по себе. Мама голодала за двоих, потому что снова готовилась к продолжению потомства. Московские деньги ничего не стоили. На базаре открыто продавались только фрукты, лук и капуста. Всё остальное из-под полы и только для своих. Нам было гарантировано только то, что выдавали по карточкам. Иногда, два или три раза в неделю в ларьке при пекарне торговали пирожками. За ними собиралась большая очередь, отпускали только два пирожка в руки. Вот когда я благодарил судьбу, что родился мужчиной. По шариату незнакомые мужчина и женщина не могут стоять рядом, поэтому в Баку за покупками выстраивалось две очереди: мужская и женская. Война, мужчин в городе мало. Я в своей мужской очереди успевал обернуться несколько раз прежде, чем раздавался безнадежный возглас «кутаб кубары», что означало, что пирожки закончились.
Красная Армия освободила Ростов. Мы стали обсуждать вопрос о возвращении домой. Дело оставалось лишь за покупкой железнодорожных билетов. Для этого надо было в милиции получить справку, что мы возвращаемся по месту прописки. И тут как гром среди ясного неба известие, что немцы снова взяли Ростов, перешли Дон, наступают на Сталинград и окончательно отрезали нам дорогу на Москву. Мы потеряли всякую надежду, когда пришёл приказ на перевозку семей. После утомительного ожидания и бездействия всё враз пришло в движение. Вечером нам сообщили о переезде, а уже утром я грузил узлы на повозку уличного рикши. Ехать в Москву предстояло окружным путём через Среднюю Азию. Вначале пароходом до Красноводска и далее поездом через Ташкент, Актюбинск, Саратов, Рязань. Рикша довёз нас до порта. Мама пошла узнавать, где стоит наш пароход, а я остался с ребятами сторожить вещи. Как всегда, в таких случаях никто ничего не знал. Такая неразбериха продолжалась, пока не появился старший. Инженер Гайнулин специально приехал из Москвы для организации перевозки семей специалистов. Гайнулин быстро навёл порядок, нашёл пароход, организовал посадку. Кода погрузка была налажена, он подошёл к нам.
- Ну, здравствуйте, Верченята! Вот вы какие. Мне Яков Фёдорович поручил за вами присматривать.
Грузились на палубу. Я выбрал место под тентом и оставил сторожить его Сашку. Мне никогда ещё не приходилось плавать на пароходе. Уже в середине дня всё свободное пространство на палубе заполнилось людьми: женщины, дети, старики. Это были беженцы.
В открытом море началась качка. Корабль валяло то с борта на борт, то с кормы на нос. Кто -то заметил, что Каспий отличается от открытого моря: “ В нём- как в корыте. Если вода разболтается, то будет ходить от берега к берегу.”
Мать переносила качку стойко, Юльку тошнило. Плыли всю ночь и часть следующего дня. Море успокоилось, и в синем мареве горизонта показался берег. В Красноводском заливе стоял штиль. Нещадно палило солнце. Всё пространство, занимаемое железнодорожной станцией, заполнили люди, ожидающие отправки. Людей было великое множество. Весь город, все тротуары его улиц были забиты немытыми телами, сидящих и лежащих на чемоданах, узлах или просто на земле.
Каждый день из портов западного побережья Каспия пароходы привозили новые партии беженцев. Воду привозили по железной дороге в цистернах. На пунктах питания день и ночь дымили пекарни и полевые кухни. Пекли хлеб и варили из муки суп затируху, проще говоря, болтушку. Хлеб выдавали по карточкам, тем кто эвакуировался организовано. Болтушку наливали всем голодным. Действовали пункты санобработки, в просторечье вошебойки. Прожаривали одежду и мазали головы каким-то вонючим раствором. Потом мытьё. На него полагалась одна шайка солоноватой. непригодной для питья воды. Без справки о санобработки в поезда не пускали. Хлебных карточек нам пока не выдавали. Гайнулин сказал, что с этим разберётся после посадки в вагоны. Пришлось идти на пункт питания за болтушкой. Крепко приправленная лавровым листом, она имела горьковатый привкус, но давала возможность не умереть от голода.
Вагоны подали через три дня. Это были обычные теплушки, в которых перевозят солдат и лошадей. Внутри по левую и правую стороны от входа стояли нары. Я предложил маме с детьми забраться на нары.
- Витя! Я ведь оттуда рухну — испугалась мама.
- А ты предпочитаешь, чтобы кто-то сверху рухнул на тебя? — возразил я.
Этот довод её убедил, и она полезла наверх. В её интересном положении сделать это было совсем непросто. Саша и Юля тоже остались довольны. Смотреть в окно сверху было интересно.
Все перипетии последних дней: погрузка на пароход, ночёвки под открытым небом, голод и жажда- всё сразу куда-то исчезло, как только поезд закачался на рельсах. Тук-тук выстукивали колёса, а мне слышалось- в Москву, Москву, в Москву. И хотя до Москвы оставалось добрых четыре тысячи километров, каждый оборот вагонного колеса приближал нас к столице.
Слева с справа расстилалась бесконечная красно-жёлтая равнина. Над ней в синем, как на картине Верещагина, небе висело мохнатое светило. Даже в сентябре оно продолжало без устали накалять землю. Поезд нёс нас через пустыню. Тягачами служили тепловозы. Им не нужно воды. Они менялись, передавая наш эшелон как эстафету. На коротких остановках немногочисленные мужчины бежали в степь. А потерявшие терпение женщины решали свои проблемы возле вагонов. В вагоне стояла духота, мама спасалась только тем, что рядом находилось окно. Через это окно я приноровился на ходу поезда вылезать на крышу вагона и возвращаться обратно, Я спал на этой крыше до тех пор, пока не наступили холода, но это уже ближе к Москве
Как- то раз проснулся от того, что поезд стоял. Прямо напротив светилось здание вокзала: «Чарджоу». Яркие фонари освещали перрон. Здесь не было никакой светомаскировки. Часы показывали два часа ночи. Только вчера мама вспоминала о знаменитых чарджуйских дынях. Я спустился вниз. Здание вокзала было заперто. Я вышел на площадь, было тихо и сумрачно. Высоко над головой между кронами платанов перемигивались крупные звёзды. Тысячи цикад нарушали первозданную тишину своим стрёкотом. Всё вокруг дышало теплом и покоем. Будто не было войны, смерти, голода, людских страданий. Я стоял, как зачарованный, пока не услышал гудок и перезвон буферных тарелок. Я поспешил воротиться к себе на крышу.
По пути до самого Ташкента, как только останавливался поезд около него возникал базар. Щедрые поливные земли, согретые южным солнцем, награждали труды людей такими плодами, которых никогда не видел в Ростове и даже в Баку. Торговали громадными дынями и арбузами, виноградом, от сладости которого болели зубы, хурьмой, мушмулой, помидорами, молоком, сметаной, рисом, восхитительными белыми лепёшками, от одного запаха которых текли слюни. Я носился по этим базарчикам, запасаясь дынями, виноградом и прочим. Если не успевал в свой вагон вскакивал в любой другой и по крышам добирался до своего.
Мама редко спускалась со своей полки. Делать это ей становилось день ото дня тяжелее. И вот, наконец, наступил день свершения таинства- появление на свет нового человека. Накануне мама почувствовала приближение родов. Она достала две бутылки виноградной водки, заготовленные специально для дезинфекции во время родов, а мне велела держать наготове ведро горячей воды. В поезде нашлась акушёрка. В купе остались акушерка и мама. Послышалась команда: давай воду! Я передал ведро горячей воды. Раздался детский крик и послышался бас акушерки:
- Мальчик!
Было 28 сентября 1942 года. Мама лежала на своём ложе похудевшая, словно из неё выпустили воздух. На её руках кряхтело нечто красное и беспокойное.
- «Это что у тебя?» —спросила Юля
- Это ляля.
- Откуда ляля?
- Витя принёс. Нашёл на рельсах.
- Пусть унесёт обратно! Нам ляля не нужна.
Юля никак не хотела смирится с тем, что теперь не она самая маленькая. Она всё время старалась отпихнуть “лялю” от мамы, чтобы самой устроиться на своём привычном месте. Мама попросила меня отправить папе телеграмму.
А в это время в тысячах километров по широте, в Сталинграде 27 сентября 1942 года [2] шли ожесточённые бои. В те дни героизм наших войск превзошёл всё возможное. Бойцы готовы были умереть, но не отступить ни на шаг
Лозунг «За Волгой для нас земли нет!» был воспринят каждым защитником Сталинграда как клятва.
Но в тысяче километрах по другую сторону левого берега Волги в поезде в Москву ехали: мама, Юля, Саша, только что родившийся мальчик и я- Виктор.
После Актюбинска заметно похолодало. Путешествовать на крыше вагона стало неуютно. Пересекли Волгу. Пока ехали по мосту я смотрел на открывшуюся ширь и ревниво сравнивал Волгу с Доном. К своему разочарованию должен был признать, что Дон уступал по ширине. Поезд шёл без остановки. Я задремал. Разбудил меня настойчивый женский голос:
- Соли нет у вас? Соли не везёте?
Поезд стоял на полустанке. Вдоль вагонов ходили женщины с банками в руках. В банках было что-то жёлтое, похожее на мёд. Я вспомнил, что на станции Аральск рядом с нами стояла платформа, гружёная солью. Тогда я насыпал соль в бидон. Женщина, которая меня разбудила держала в руках тоже бидон.
- Что там у вас?
- Топлёное масло, меняю на соль. У вас не будет?
- А как меняете?
- Банка соли- банка масла.
- Чего так дёшево? — удивился я.
- Милай! Нам без соли никак нельзя. На зиму не капусты, не огурцов, не сала на зиму не приготовишь.
Паровоз дал гудок, мы обменялись бидончиками. Мама была довольна. Мы везли в Москву мешок риса, бидон русского масла, несколько громадных дынь.
Весь остаток дня и ночь проезд поезд прорывался сквозь сплошные леса. Для моего степного взгляда непривычным было отсутствие видимого горизонта. Потом бесконечной чередой потянулись посёлки и небольшие города. Я с любопытством ловил мелькавшие как в кинематографе кадры чужой жизни, потом незаметно заснул. Проснулся было уже светло. Поезд стоял рядом с городской улицей. Странным было видеть рядом жилые дома, звенят трамваи, спешат люди. Из дверей магазина под вывеской «БУЛОЧНАЯ» выходит девушка и несёт в сетке громадную белую булку. Я высунулся по пояс из окна вагона и огляделся. Ни Кремля, ни Мавзолея, ни Большого театра, издавна знакомым по открыткам, я не увидел. И всё-таки это была МОСКВА!
Вагоны с семьями служащих поставили на заводскую территорию в Филях. О Филях я знал только по знаменитой картине «Военный совет в Филях» Нас окружили встречающие. Крики радости, смех, слёзы. Мать ожидала отца, а пришёл дед. Он отвёз нас к себе. Спали плохо. Не хватало вагонной качки и перестука колёс. Утром приехал отец и увёз нас к себе на Сокол. На Соколе у него было две комнаты в деревянном домике, стоящем на окраине Всехсвятского парка, ближе к станции метро «Аэропорт». Там стол ряд таких домиков, каждый на три квартиры. В домиках была общая кухня и туалет с выгребной ямой. Рядом доживала свой век. часовня, в которой всю войну крутили фильмы.
По Ленинградскому шоссе ходили двухэтажные троллейбусы. Раньше таких троллейбусов я не видел даже на фотографиях. Поэтому даже одну остановку я пытался проехать на втором этаже. В первый же вечер, как только мы устроились я на таком троллейбусе доехал до Охотного ряда и пошёл на Красную площадь. Я стоял возле Мавзолея. В здании за Кремлёвской стеной тускло светилось одно единственное окно. Сзади подошёл милиционер. Указывая на светящиеся окно, он сказал: — Там товарищ Сталин не спит, работает!
Надо было устраиваться учиться. Необходимо было выбирать между школой и техникумом. Но школьникам была положена иждивенческая карточка, что в полтора раза меньше продуктов, чем по карточке служащих и вдвое меньше рабочей карточки. По карточкам выдавалось хлеб, сахар, жиры и крупы.
Взвесив все за и против, я решил поступить на работу, а учиться в вечерней школе. Школу я нашёл сразу. А вот куда идти работать я не имел не малейшего представления. Мама попросила о моём трудоустройстве деда. Он работал начальником электроцеха в МАИ. Устроил меня электромонтёром в свой цех.
Моим излюбленным занятием в свободное время стали прогулки по Москве. Я проехал по всем станциям метро. Они казались мне сказочными дворцами. Мне нравилось ходить по городу.
Кое-где встречались развалины домов, пострадавших от немецких бомбёжек. Их было немного. Москва была не похожа на Ростов или Баку. Она поражала воображение своими масштабами, архитектурой, памятниками, парками. Даже в военное время здесь было чем занять досуг. Но именно потому, что шла война этого досуга у людей не было. В Большой театр можно было прейти за 15 минут до начала спектакля и купить билет в кассе. Зимой раздеваться было не обязательно. В зале большей частью сидели военные.
Однажды отец услышал, как я рассказывал маме о спектакле, который смотрел на окраине Москвы в ДК то -ли «Динамо», то- ли «ЗИС»
- Ты, Витя, неправильно выбираешь спектакли, заметил отец. Спектакль надо выбирать не по названию, а по театру, который его ставит. Сходи в Малый, Художественный, Камерный.
- А кроме театра, куда ещё можно пойти?
- В музей, например, Третьяковку или музей им.Пушкина.
По воскресеньям я гулял с ребятами по Всехсвятскому парку. Юльку катал на санках, Сашка сам пыхтел на лыжах. Самый младший, Андрей, названный в честь учителя отца великого русского математика Андрея Николаевича Колмогорова, мирно спал в коляске.
Приближался Новый 1943 год. В честь новогоднего праздника рабочий день сократили на час. Я пришёл домой, лёг и провалился будто в чёрную яму. Проснулся от хохота. На праздничном столе рдеют рубиновые россыпи винегрета, дымится разварная картошка, квашенная капуста, политая постным маслом, заливное из субпродуктов. В графинчике подкрашенный сиропом спирт-сырец, а вместо хрустальных бокалов консервные банки.
Утром, пока взрослые после ночного бдения спят, ребята лезут под подушки за подарками. На мордашках написано уныние- подарков нет. Сашка пыхтит и ворчит. Что-то мешает ему одеть валенок. Из него вываливается свёрток. Сообразительная Юлька тут же обследует свои валенки и тоже находит пакет. Настроение улучшается. Доверие к Деду Морозу восстановлено.
Весной, как только закончился учебный год, я оказался у заводских ворот. В отделе кадров висел список требуемых профессий. О большинстве я не имел понятия. В МАИ мне приходилось работать на токарном станке. В отделе кадров меня направили во второй цех. Мастер в цехе мне сказал, что токаря им не нужны.
Нам позарез нужны шлифовальщики. Ты не против? Вот внутришлифовальный американский станок «Хилд». Только что получили. Шлифовать до размера
88 плюс-минус 5 сотых. Измерять этим нутромером.
Работать на станке мне понравилось. Станок новый, иностранный. На таких никто у нас пока не работал. Уже на второй день я обнаружил, что нет необходимости весь день стоять и переключать вручную ход станка взад-перёд. Для этого есть автоматика.
- Молодец! — похвалил меня мастер, — соображаешь.
- Стараюсь.
Через месяц мне присвоили разряд, и я стал зарабатывать больше тысячи рублей. Тысячу отдавал матери, а всё что больше, оставлял себе.
На заводе делали самолёты. Пикирующие бомбардировщики Ту-2 конструкции Туполева. Второй цех-цех шасси. Я шлифовал оси колёс шасси. Эта операция была новой и, однажды, в сопровождении свиты явился сам Андрей Николаевич Туполев. Все подошли к моему станку. Смотрели как я работаю, брали, готовые оси, измеряли, о чём-то переговаривались. После их посещения пришёл хронометрист. Вместо прежних двух часов на одну ось стало отводиться 50 минут. Это соответствовало потребностям производства. Дело в том, что завод ежедневно выпускал 6 машин. 6 машин-12 колёс. При 12-часовом рабочем дне норме времени 50 минут на ось было как раз то, что нужно. Работа у меня спорилась. Поскольку при автоматической работе моего американского «Хилда» оставалось свободное время, я подумал, что смогу одновременно обслуживать два станка. Тем более, что рядом простаивал отечественный наружно-шлифовальный станок. Я попробовал работать одновременно на 2 станках. Получилось!
И дело пошло.
Я стал ударником производства. За это мастер выдавал мне талон на дополнительное питание- УДП (Усиленное Дополнительное Питание) Рабочие ли острословы переводили иначе: Умрёшь Днём Позже. К этому времени разрешился вопрос с учёбой. На заводе открылся филиал МАТИ (Московский авиационный технологический институт) Меня приняли на подготовительное отделение.
Завод работает в две смены от 8.00 до 20.00 и от 20.00 до 8.00. В середине смены часовой перерыв на обед. Аврал случился в конце месяца и квартала. Выполнение месячного и квартального планов оказалось под угрозой срыва. Значит завод и рабочие не получат квартальной премии. Продукция завода считается сданной только после того, как самолёты взлетят с заводского аэродрома и совершат благополучную посадку. В тот день весь завод высыпал на полосу скалывать лёд специально изготовленными для такого случая молотками. На открытом поле аэродрома холодный ветер пронимал до костей. По краю полосы двигались три фигуры в унтах и меховых комбинезонах с широкими круглыми воротниками. Я смотрел на них снизу. В тумане они казались гигантами, пришельцами из другого мира. Я посмотрел в след удаляющимся фигурам и ощутил вдруг желание быть похожим на них. Военный лётчик. Звучит здорово. А ещё лучше военно-морской лётчик. Форма у них красивая. К вечеру взлётную полосу очистили ото льда. Туман рассеялся. Все самолёты вылетели. Квартальный план был спасён. Аврал закончился, а где-то в тайниках памяти остались три фигуры лётчиков, шагающих по краю взлётной полосы.
День, ставший поворотным в моей непростой жизни, начался накануне вечером. Я собрался в ночную смену. У проходной завода меня остановил мастер.
- Здорово, Калашников! У меня к тебе есть дело. Кровь из носа, нужно к следующей смене дать 20 осей.
- За одну смену не сделаю
- А если останешься поработать днём? Понимаешь, приказать тебе я не имею права, но ты же комсомолец!
- Хорошо. Я останусь.
- Вот и молодец. Я знал, что на тебя можно положиться. Вот тебе 3 талона на УДП, чтобы веселей было. Закончишь иди домой и в следующую смену не выходи, отдыхай.
За полторы смены я прошлифовал 25 осей. Это был рекорд, но он меня не радовал. Мне всё надоело. Мне хотелось изменить свою жизнь, и я решил идти в армию. На следующий день, одев на тельняшку пиджак, я пошёл в военкомат.
В военкомате у меня потребовали приписное свидетельство.
- Оно у меня пропало. Мать рубашку стирала, свидетельство лежало в кармане- соврал я
- Давай паспорт. Так у тебя бронь как у студента.
- Я не учусь, бросил.
- Ну, хорошо. Только у меня нет разнарядки туда, куда ты хочешь.
- А почём вы знаете, куда я хочу?
Офицер указал на тельняшку.
- Нет, я хочу в авиацию.
- В авиацию это проще, в авиацию, пожалуйста. Вот тебе повестка. Послезавтра в 9.00 стриженным наголо. Иметь при себе запас продуктов на 3 дня, кружку, ложку, если есть-котелок. Сбор здесь во дворе. Будь как штык. Паспорт останется у меня. Всё.
Когда я показал повестку маме, она не удивилась
- Ну вот пришла и твоя очередь.
О том, как я получил повестку, она и не догадывалась. Потом мама сказала, что приходили с завода и интересовались, почему я не вышел на работу.
Уходил я рано утром. Уходил надолго, может навсегда. Дети спали. Отец собирался на работу. Мама проводила меня до военкомата. Там толпились люди. Стриженные мальчишки с вещмешками и заплаканные женщин всех возрастов. Я хотел запомнить маму. В тот апрельский день никто ещё не знал, что меньше, чем через три недели наступит МИР. Мама улыбалась, а в глазах стояли слёзы.
Автобусы с призывниками двинулись навстречу 9 МАЯ!
Часть 3: Юлия Ивановна.
Мы прожили очень длинную жизнь. Было многое. Москва стала нашим родным городом. После описанных военных событий мы начали погружаться в московскую жизнь, врастать корнями в эту землю. Здесь мы взрослели, здесь окончили школы и институты. Витя стал лётчиком, как и мечтал. Всю свою жизнь он посвятил авиации военной и гражданской, имел боевые награды, орден красного знамени. Я, Саша и Андрей пошли по стопам нашего отца. Мы все стали математиками, сполна отдав себя науке и педагогике. Каждый год, в феврале, в день моего рождения, в моей квартире на Соколе собирается наша большая семья. Это дети и внуки моих братьев и мои. За большим столом ведутся разговоры, слышен смех. Мои племянники вспоминают своих отцов. Очень хочется, чтобы воспоминания молодых людей были светлыми и радостными, чтобы горести войны не коснулись их и их детей.
ЛИТЕРАТУРА: В.М. Калашников. Семейная повесть 2014 год, В.И.Чуйков. От Сталинграда до Берлина.М. Советская Россия 1985 год
