Будапештский Бермудский треугольник
Если в Будапеште кто-то говорит «встретимся на Москве», о нем можно наверняка узнать две вещи. Одна: не турист и не слишком молод. Другая: абсолютно все равно, сколько бы лет официально не называют площадь именем Калмана Селла, он и тогда будет «москвазничать», пока не уйдет последний трамвай и после этого еще по крайней мере две минуты.
Потому что название площади стало в Будапеште таким же, как уменьшительно-ласкательное прозвище в семье. Хоть и окрестили ребенка Йенё, если до двадцати лет звали Тараканчиком, то и на свадьбе тоже будут представлять так:
— Тараканчик, веди невесту к алтарю!
Площадь в южной Буде, кстати, первоначально до 1929 года была площадью Калмана Селла. Калман Селл был серьезным человеком, венгерским премьер-министром (1899-1903) во времена Австро-Венгерской империи – по-настоящему серьезным финансистом, к тому же имел большие усы и авторитет. Такой человек, о котором представляем, будто на завтрак ест бюджет, а по ходу выплевывает процентную ставку.
Потом пришла история: в 1951-м вместо нее появилась площадь Москвы. Тогда из всего получалась Москва. Уже то было подозрительным, если собака трижды гавкнула налево, или же если кто-то и дальше «селлкалманничал», или — как часть молодежи в знак протеста — «селлкалефезничал», или сокращенно только «калефезничал». Площадь же, несмотря на начавшуюся антипатию, гордо носила новое имя, люди понемногу подружились с ним, даже если с системой – нет. Во время революции 1956 года революционеры все же временно перекрестили ее в площадь Юных мучеников, но официальное название не изменилось и дальше.
— Где встречаемся?
— На Москве.
Ибо площадь Москвы не простой транспортный узел в Буде – с метро, трамваями, автобусами. Она сама по себе будапештский Бермудский треугольник.
Там всегда что-то случалось. Трамвай скрипел, метро задыхалось, а под большими часами стоял человек, который ждал кого-то по крайней мере уже лет двадцать. Большие кубические часы были сердцем площади. Точнее ее кардиостимулятором. Если бы они сломались, половина Будапешта никогда бы больше не встретилась с другой половиной.
— Ты где?
— Под часами.
— Я тоже!
— Тогда кто-то из нас стоит у неправильных часов.
В семидесятые-восьмидесятые годы площадь Москвы была отдельным обществом. Были торопыги, которые так бежали за трамваем, будто отправлялся последний рейс свободы. Были беспризорные, которые с утра стояли там и с таким спокойствием смотрели на людей, словно были хозяевами площади.
И были там легендарные фигуры. У каждой великой площади есть свои герои. У площади Москвы – тоже. Вечные шахматисты. Вытягивающие пиво из нейлонового пакета философы. Музыканты в подземном переходе, которые тремя аккордами воспроизводили больше чувства, чем целый оперный театр.
И были там жулики, набирающие нелегальных рабочих, проститутки низкого диапазона цен, опустившиеся сомнительные существа…
Затем в 1990-м пришла смена системы. Будапешт начал внезапно вести себя так, как человек, купивший новый пиджак: щеголял в нем, но не знал, в какой карман засунуть руку. Все переименовывалось, многие улицы получили свои прежние титулы. Однако площадь Москвы была упрямым делом. Потому как будапештский человек не любит, если просто так отбирают ему привычное.
— Пойдем на площадь Калмана Селла!
— Куда?
— Да на Москву же.
— А, почему сразу не так сказал?!
В 2011-м (с политическим попутным ветром) она получила старое название, снова стала площадью Калмана Селла. Выписали красиво, празднично, чистыми буквами. Будапештский человек посмотрел, кивнул, а потом сказал так:
— Да, конечно… Но 4-й трамвай и тогда идет на Москву.
Потому что есть вещи, которые невозможно изменить по приказу. Таковы бабушкин мясной бульон и название площади Москвы.
Затем пришло большое обновление. Переворошили все. Народ Будапешта так обходил ограждения, как в Индиана Джонс в фильме смертельные ловушки древнего храма. Некоторое время никто не знал, где остановка трамвая. Люди перемещались инстинктивно.
— Извините, отсюда отправляется 6-й?
— Не знаю, я сама вчера еще искала пекарню.
Но вот готова. Стала современной. Чистой. Организованной. Стекло, бетон, столб с часами, холодная элегантность. Стала такой, как западноевропейская площадь, которую случайно забыли здесь, в Восточной Европе.
Только одно не изменилось: люди. Потому что все так же несутся. Так же опаздывают. Так же встречаются под часами, даже тогда, если уже по мобильному телефону ведут друга с точностью до метра.
— Ты где?
— Я тебя вижу.
— А я нет.
— Тогда ты видишь не меня.
И площадь и сегодня одно из самых искренних мест Будапешта. Здесь нет притворства. Отправляющийся утром в шесть на работу с таким же лицом смотрит вперед, что и вечером в десять по дороге домой пошатывающийся студент-гуманитарий. Площадь Москвы… пардон, Калмана Селла обращается с каждым одинаково.
Будапештский человек же в конце концов всегда примиряется с действительностью. Слегка ворчит, слегка ностальгирует, потом движется дальше. Будто отправляющийся с площади и прорезающий центр Будапешта 4-й или 6-й трамвай.
И если однажды потом через сто лет снова переименуют площадь, скажем, в «Интергалактический мобильный узел», и тогда будут там несколько стариков под часами, которые скажут внукам:
— Малыш, поспешим, иначе опоздаем на трамвай на Москве.
Внуки же сегодня уже «селлкалманничают», хотя у них никакого представления о том, кто же был этот строгий финансовый специалист с большими усами, некогда венгерский премьер-министр. А многомиллионную столицу-метрополис по имени Москва, возможно, и через сто лет смогут разместить на цифровых картах.
Тибор Кадаши.
Перевод Георгия Морозова.
Фото: funzine.hu, sa.adisor.travel
Az űrlap alja
Оригинальный текст.
Budapesti Bermuda-háromszög
Aki Budapesten azt mondja, hogy „találkozzunk a Moszkván”, arról két dolgot lehet biztosan tudni. Az egyik: nem turista, és nem túl fiatal. A másik: teljesen mindegy, hány éve nevezik hivatalosan Széll Kálmán térnek, ő akkor is Moszkvázni fog, amíg az utolsó villamos el nem megy, és utána még legalább két percig.
Mert a tér neve olyan lett Budapesten, mint a családban a becenév. Hiába keresztelték át Jenőnek a gyereket, ha húsz évig „Kiscsótánynak” hívták, akkor a lagzin is így fogják bemutatni:
– Kiscsótány, vezesd oltárhoz a menyasszonyt!
A dél-budai tér egyébként eredetileg, 1929-től Széll Kálmán tér volt. Széll Kálmán komoly ember, magyar miniszterelnök volt (1899-1903) az Osztrák-Magyar Monarchia idején – igazi komoly pénzügyi szakember, hozzá nagy bajusz és tekintély. Olyan ember, akiről azt képzeljük, hogy reggelire költségvetést eszik, és közben kamatlábat köp. Aztán jött a történelem: 1951-ben lett a helyből Moszkva tér. Akkoriban mindenből Moszkva lett. Már az is gyanús volt, ha egy kutya háromszor ugatott balra, hát még ha valaki továbbra is „széllkálmánozott”, vagy ahogy fiatalok egy része tiltakozásul „széllkalefezett”, vagy röviden csak „kalefezett”. A tér azonban, a kezdeti ellenszenv ellenére, büszkén viselte új nevét, az emberek meg lassan megbarátkoztak a névvel, még ha a rendszerrel nem is. Az 1956-os forradalom alatt a forradalmárok ugyan ideiglenesen átkeresztelték a teret Ifjú Mártírok terére, ám hivatalos neve továbbra sem változott.
– Hol találkozunk?
– A Moszkván.
A Moszkva tér ugyanis nem egyszerű budai közlekedési csomópont – metróval, villamosokkal, autóbuszokkal. Az maga a budapesti Bermuda-háromszög.
Ott mindig történt valami. A villamos csikorgott, a metró zihált, a nagyóra alatt pedig állt egy ember, aki már legalább húsz éve várt valakit. A nagy kockaóra a tér szíve volt. Pontosabban a tér pacemakere. Ha az elromlott volna, Budapest fele nem találkozik soha többé a másik felével.
– Hol vagy?
– Az óra alatt.
– Én is!
– Akkor valamelyikünk rossz óránál áll.
A hetvenes-nyolcvanas években a Moszkva tér külön társadalom volt. Voltak a rohanók, akik úgy szaladtak villamos után, mintha a szabadság utolsó járata indulna. Voltak a kallódók, akik reggel óta ugyanott álltak, és olyan nyugalommal nézték az embereket, mintha ők lennének a tér tulajdonosai.
És ott voltak a legendás alakok. Minden nagy térnek megvannak a maga hősei. A Moszkvának is. Az örök sakkozók. A nejlonszatyorból sört előhúzó filozófusok. Az aluljáró zenészei, akik három akkorddal több érzelmet közvetítettek, mint egy teljes operaház. És hát ott a voltak feketemunkásokat toborzó nepperek, az alacsony árfekvésű prostik, a lecsúszott kétes egzisztenciák…
Aztán 1990-ben eljött a rendszerváltás. Budapest hirtelen elkezdett úgy viselkedni, mint ember, aki új zakót vett: feszített benne, de még nem tudta, melyik zsebbe tegye a kezét. Minden átneveződött, sok utca visszakapta régi titulusát.A Moszkva tér azonban makacs ügy volt. Mert a budapesti ember nem szereti, ha csak úgy elviszik a megszokását.
– Menjünk a Széll Kálmán térre!
– Hova?
– Hát a Moszkvára.
– Ja, miért nem ezt mondod?!
2011-ben, hivatalosan (politikai hátszéllel) visszakapta a régi nevét, Széll Kálmán tér lett újra. Kiírták szépen, ünnepélyesen, tiszta betűkkel. A budapesti ember ránézett, bólintott, majd így szólt:
– Jó, persze… de a 4-es villamos akkor is a Moszkvára megy.
Mert vannak dolgok, amelyeket rendeletileg nem lehet megváltoztatni. Ilyen a nagymama húslevese meg a Moszkva tér neve.
Aztán jött a nagy felújítás. Feltúrták az egészet. Budapest népe pedig úgy kerülgette a kordont, mint Indiana Jones a filmben az ősi templom halálcsapdáit. Egy ideig senki nem tudta, hol van a villamosmegálló. Az emberek ösztönből közlekedtek.
– Elnézést, innen indul a 6-os?
– Nem tudom, én tegnap még pékséget kerestem.
De elkészült. Modern lett. Tiszta. Rendezett. Üveg, beton, állóóra, hideg elegancia. Olyan lett, mint egy nyugat-európai tér, amelyet véletlenül itt felejtettek Közép-Európában.
Csak egy dolog nem változott: az emberek. Mert ugyanúgy rohannak. Ugyanúgy elkésnek. Ugyanúgy az óra alatt találkoznak, még akkor is, ha már mobiltelefonon követik egymást méterre pontosan.
– Hol vagy?
– Látlak.
– Én nem.
– Akkor nem engem látsz.
És a tér ma is Budapest egyik legőszintébb helye. Itt nincs alakoskodás. Reggel hatkor a munkába induló ugyanazzal az arccal néz maga elé, mint este tízkor a hazafelé dülöngélő bölcsészhallgató. A Moszkva… pardon, Széll Kálmán tér mindenkit egyformán kezel.
A budapesti ember pedig végül mindig megbékél a változással. Kicsit morog, kicsit nosztalgiázik, aztán megy tovább. Mint a térről induló, Budapest belvárosát átszelő 4-6-os villamos.
És ha egyszer majd száz év múlva újra átnevezik a teret mondjuk „Intergalaktikus Mobilitási Csomópontnak”, akkor is lesz ott néhány öregúr az óra alatt, aki odaszól az unokájának:
– Fiam, siessünk, mert lekéssük a villamost a Moszkván.
Az unokák azonban ma már „széllkálmánoznak”, bár gőzük sincs róla, hogy ki is volt az a nagybajuszú, szigorú pénzügyi szakember, egykori magyar miniszterelnök. A Moszkva nevű sokmilliós metropolisz fővárost talán még száz év múlva is el tudják majd helyezni a digitális térképen.
Dr. Kádasi Tibor
