Марьямов А.Н., Москва
Письмо с фронта
Ничто так не передаёт атмосферу прифронтового города, как воспоминания непосредственных участников описываемых событий. Вниманию читателей предлагаются воспоминания москвички, близкой к театральным кругам, всю войну остававшейся в Москве. Особое внимание обращает на себя письмо к ней одного из полководцев Победы – К.К. Рокоссовского, датированное 2 февраля 1942 года, характеризующее его внимательное, человеческое отношение к письмам граждан.
Воспоминания Любови Ивановны Мчеделовой (1903-1987) о жизни в прифронтовой Москве в годы Великой Отечественной войны. Переданы её сыном Александром Марьямовым (г.р. 1937) от лица своей матери.
Я живу в Москве без малого 80 лет. Здесь я родилась, здесь между Сретенкой и Трубной улицами, в Пушкарёве переулке, в доме № 6 прошли мои детство и юность, зрелые годы и вот пришла старость. С этим городом связаны все основные события моей жизни: рождение, взросление, замужество, смерть мужа, второй брак, рождение сына, смерти близких. Здесь я училась в Елизаветинском институте (это закрытое учебное заведение в Москве для дочерей дворян, военных, купцов и духовенства, размещенное в особняке на Вознесенской (ныне это улица Радио), работала, пережила Первую мировую войну, революцию и Гражданскую войну, голод, разруху, восстановление, пиршество НЭПа, индустриализацию, коллективизацию, Великую Отечественную войну, снова голод и разруху, новое восстановление. И так всё сначала, только не по кругу, а, как положено по диалектике, по спирали. И в этом калейдоскопе событий и людей занимают лето, осень, зима 1941 года.
Летом 1941 года мы: мой муж, 4-х летний сын Александр (ласково –Светик) и я жили на даче под Москвой между железнодорожными станциями Быково и Вялки, если ехать с Казанского вокзала. Утром 22 июня, оставив мужа и сына на даче, я поехала за продуктами в Москву. Когда я пришла на московскую квартиру, мама мне сказала, что только что по радио выступил В.М. Молотов и объявил, что началась война с немцами. Едва выслушав мать, я взяла сумку и пошла вниз на Трубную улицу в продовольственный магазин и почти автоматически стала покупать всё подряд: сахар, крупы, муку, макароны, консервы. Вернувшись домой и выложив все покупки на стол, я села и задумалась, что нас ждёт в ближайшее время.
Вдруг, словно очнувшись, я забеспокоилась, что купила мало продуктов и решила снова пойти в магазин. Оказавшись вновь в магазине, я не сразу поняла, что изменилось. Прилавки и витрины были совершенно пустыми. На мой вопрошающий взгляд продавщица объяснила, что недавно позвонили директору из райкома партии и приказали убрать все продукты с прилавков в подсобку до особого распоряжения. Больше до начала 1948 года продуктов в свободной продаже не было, не считая, конечно, открывшихся в конце войны коммерческих магазинов, где цены были для нас, обывателей, недоступными.
В первые дни войну мы ощущали как-то опосредованно. Муж работал в Институте лётных испытаний (ЛИИ), брат трудился над программой перевода тракторных заводов на производство танков.
События стали стремительно развиваться, когда в начале осени мы вернулись в Москву. Муж сказал, что ЛИИ и ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт) в ближайшее время будут эвакуированы то ли в Омск, то ли в Новосибирск и надо готовиться к отъезду. Из газет и радио было трудно составить объективную картину происходящего на фронте, а слухи были самые противоречивые. Как вдруг произошёл обвал, обстановка резко изменилась.
Утром 16 октября я решила поехать на дачу. Обычно я доходила до станции метро «Кировская» (ныне «Чистые пруды») и ехала до Комсомольской площади. В тот день станция не работала. Вообще это был единственный, по-моему, случай, когда московский метрополитен вообще не работал. Улица Кирова представляла собой странное зрелище. От площади Дзержинского в сторону Орликова переулка двигалась плотная масса людей: мужчины, женщины с детьми, с тюками, рюкзаками, чемоданами и детскими колясками, в которых были не дети, а вещи и продукты. Впечатление было такое, что двинулось всё население не только Москвы, но и всей европейской России. Пришлось вернуться домой, поскольку добраться до Казанского вокзала было практически невозможно.
Вечером приехал с работы муж и сказал, что вопрос с эвакуацией ЛИИ решён, сотрудников отправляют в Новосибирск. Начались сборы в дорогу. Но неожиданно заболел Светик, и никакие уговоры, порой переходящие в настойчивые требования со стороны мужа и представителей администрации ЛИИ, не могли поколебать моё решение остаться в Москве и не везти больного ребёнка неизвестно куда.
Все у кого были силы и возможности уезжали из Москвы. Уехала сестра мужа Елизавета с мамой и сыном Володей в Омск. Перед отъездом её постигло горе: во время воздушной тревоги погиб её муж Юрий Дмитриев, упав с крыши здания Внешторга, где гасили зажигательные бомбы.
В конце октября к нашему дому подъехал автобус, я вышла проводить мужа, а больной сын махал отцу из окна. Меня в последний раз пытались уговорить ехать, но уговоры велись лишь для проформы, все понимали, что времени что-либо изменить уже не было. Муж уехал, через неделю проводили брата Владимира на танковый завод в Челябинск, и мы остались совсем одни: мама, Светик, собака Туки и я. Единственная бумага, связывающая с окружающим миром, гласила:
«Народный комиссариат авиационной промышленности СССР
Институт лётных исследований
— ЛИИ –
11/Х – 41 г.
СПРАВКА
Дана работнику ЛИИ НКАП тов. Марьямову Н.Б. в том, что по особому приказу он временно командируется на работу в другой район.
Оставленная им жилплощадь 1 ком. 12 кв. м. и личное имущество подлежит охране домоуправления.
Начальник института
Герой Советского Союза
Комбриг М. Громов»
Жизнь потекла тихая и грустная, наполненная тревожным ожиданием надвигающейся катастрофы. Становилось холодно. Продуктов в продаже не было, но сохранились довоенные запасы, появились карточки. На детскую карточку давали хлеб, крупу, сахар, 400 граммов сливочного масла на месяц; на мою, иждивенческую – хлеб, соль и спички. Голода в полном смысле этого слова, подобного тому который был в блокадном Ленинграде, в Москве не было. Достаточно сказать, что собака Туки спокойно пережила войну и дотянула до начала 1950-х годов, хотя мама получала иждивенческую карточку.
В Москве осталось очень мало жителей, в основном русские. Троллейбусы и трамваи ходили редко, автобусы были отправлены в глубокий тыл. Только метро работало как часы. Улицы никто не убирал, автомобилей в городе почти не осталось. Власть куда-то исчезла, словно испарилась, изредка попадались чрезвычайно вежливые и предупредительные милиционеры. И.В. Сталин, партия где-то были, но о них никто не вспоминал: все мысли были о фронте, о хлебе насущном. Но это впечатление было обманчиво, в городе жестко соблюдался комендантский час, редкий вечер ни приходили из домоуправления и участковый с требованиями улучшить светомаскировку окон, на электросчётчик поставили специально опломбированный ограничитель, вырубающий электричества в квартире, если включить более одного электронагревательного прибора.
Настроения в городе были самые разнообразные. Помню как-то раз осенью 1941 года я столкнулась в подъезде со стариком Клейманом, соседом по дому.
-Вы, Любовь Ивановна, совершенно правильно поступили, что остались в Москве. Вот придут немцы, и будет полный порядок: появятся продукты, начнётся мирная жизнь, как было на Украине в 1918 году.
Бедный старик Клейман! Он не мог даже представить, какой ужас ждал нас всех и его, в частности, с приходом немцев. Ещё никто не знал об Освенциме, Майданеке, Бабьем Яре, Хатыни, о зверствах немцев под Москвой. Вместе с тем психологическое состояние населения было тяжёлым; многие совершенно нормальные люди впадали в состояние глубокой депрессии, граничащей с умопомешательством. Помню как моя близкая подруга по Елизаветинскому институту Вера Коняева, дочь тверских мукомольных фабрикантов, встречала меня в булочной на Сретенке: глаза безумные, волосы растрёпаны, одета словно нищая. Обращаясь ко мне, кричала на всю булочную:
— Любочка, что происходит? Что с нами будет?
Глядя на неё, Светик прижимался ко мне и начинал плакать, так что я старалась избегать встреч со своей старинной приятельницей. До войны она была совершенно нормальным, необыкновенно милым человеком, работала на радио пианисткой. По окончании войны быстро пришла в норму и вновь поступила на работу в радиокомитет.
Хотя в городе оставалось немного жителей, но, странное дело, я очень часто встречала знакомых, то на Сретенке, то на Арбате, то на Тверском бульваре. А сейчас улицы полны людей, но это всё новые, незнакомые лица.
Передвигаться по городу в годы войны было трудно не только потому, что плохо ходил транспорт, но и из-за частых воздушных тревог. От Арбатской до Трубной площади пешком уходило около часа. На каждом перекрёстке меня останавливали патрули с красными повязками и требовали, чтобы я укрывалась в бомбоубежище. Иногда удавалось уговорить их разрешить пройти проходными дворами.
Сидеть а квартире было невозможно. Я брала Светика, и мы шли через весь город к знакомым. Чаще всего мы ходили к сёстрам Эгерт, у которых была отдельная квартира в новом доме на Тишинской площади с газом , или к моей подруге Лиде Казьминой. К ней в гости охотно ходил Светик по весьма прозаической причине: у неё была собака – боксёр. Эту собаку оставил перед отъездом в эвакуацию руководитель театра, в котором Лида работала, Сергей Владимирович Образцов. Это был великолепный экземпляр крупного боксёра, прекрасно обученного вплоть до умения доставать письма и газеты из почтового ящика.
Наступила зима. Стало холодно, голодно и темно. Электричество периодически выключали, батареи были холодные, а за окном стояла зима1941-42 годов с рекордными морозами, сыгравшими не последнюю роль в сокрушительном поражении немцев под Москвой. Но это случилось несколько позже. А сейчас мы приходили в холодную комнату, на керосинке разогревали нехитрый ужин и ложились спать, так как сидеть со свечкой не представляло никакого удовольствия. Единственным светлым пятном были регулярные письма от мужа, целиком заполненные тревогами за нас и наше будущее. Утром вставали, температура доходила до нуля градусов, вода в чайнике покрывалась ледяной коркой.
Как всегда в критические моменты заболел Светик. Участковый детский врач констатировал у сына бронхит, но добавил:
— Если не перевезёте ребёнка в тёплое помещение, то рискуете его потерять.
Легко сказать, тёплое помещение. Но Бог нас не оставил. В тот же день вечером позвонила моя любимая подруга Ольга.
— Любовь, как поживаешь, как Светик? Я сегодня приехала с фронта из-под Волоколамска и хочу с тобой повидаться.
Я вкратце обрисовала своё бедственное положение. Через час Ольга была у меня.
— Любовь, не минуты не теряя, собирайся, и едем ко мне к Ржевскому вокзалу.
-А как же мама?
— Поговори с Александрой Ильиничной, у нас в квартире на всех места хватит.
Но мама наотрез отказалась уезжать, сославшись на то, что, во-первых, она боится за квартиру, во-вторых, она уже приспособилась к холоду, и, в-третьих, собака Туки тоже отказалась менять место жительства.
— Ты, Люба, не беспокойся обо мне. Помнишь, в Гражданскую войну ещё не такое было, пережили. И сейчас переживём, а Светика надо спасать.
Я собрала наши нехитрые пожитки, посадила закутанного Светика на санки, через час пешего хода по Сретенке и Первой Мещанской оказались в тёплой, светлой квартире, принадлежащей сестре мужа Ольги – Людмиле Александровне Назаровой.
Дом возле Ржевского вокзала, сохранившийся до наших дней, был ведомственный и принадлежал Наркомату путей сообщения (НКПС). Муж Людмилы, видный железнодорожник, в самом начале войны был направлен командиром партизанского отряда на оккупированной территории.
В квартире было три комнаты: в одной жила Людмила, в другой Ольга с мужем Борисом, в третьей, в которой поселились мы, до войны жил сын Ольги от первого брака – Игорь Гриднев, студент третьего курса филфака МГУ, проходивший подготовку в спецшколе для работы в немецком тылу.
Проснувшись рано утром в первый день жизни у Ржевского вокзала, я посмотрела на рядом спящего Светика. Из-под одеяла высовывалась голая детская нога. Последние полтора месяца мы спали, почти не раздеваясь, а сейчас находиться в тёплой комнате было настоящим счастьем.
В те декабрьские дни сорок первого года Ольга была во фронтовой бригаде в Подмосковье, Борис, ожидая отправки на фронт, слонялся по квартире, изнывая от безделья и постоянного ощущения недоедания. Это чувство гнало его на улицу в надежде отоварить продуктовые карточки. В тот день ему повезло, он пришёл в магазин, когда туда привезли продукты, и ему удалось полностью отоварить свои и Ольгины карточки. По возвращении из магазина он победоносно заявил:
— Любовь, смотри, как мне повезло!, — и вывалил на кухонный стол целую гору великолепных сосисок. – Теперь до моего отъезда мы обеспечены продовольствием. Однако Борис ошибся. Спустя некоторое время раздался звонок и на пороге появился высокий красивый брюнет в форме курсанта военного училища. Это был сын Ольги – Игорь.
Обедали все вместе: Борис, Игорь, Светик и я. Съели почти все полученные утром Борисом сосиски, на которые он возлагал такие надежды. Игорь подвёл Светика к своему книжному шкафу и предложил ему выбрать любую понравившуюся книгу в подарок. Сын предпочёл роскошное издание «Швамбрании» Л. Кассиля. Игорь попрощался и ушёл. Больше из нас никто никогда его не видел. Вернувшись с близкого от Москвы фронта, Ольга очень сокрушалась, что не могла повидаться с сыном. Потом она долго и безуспешно пыталась что-то узнать о его судьбе, но никакой достоверной информации тогда ей получить не удалось. Спустя много лет выяснилось, что весь отряд студентов МГУ был несколькими самолётами заброшен в немецкий тыл в Белоруссии в расположение партизанских отрядов. Самолёт, на котором летел Игорь, попал под обстрел немецких зениток, был подбит, и дальнейшая судьба десантников и членов экипажа осталась неизвестной.
Потеря сына была для Оли большой трагедией, с которой она жила все последующие годы, но горе она переживала как-то необычайно мужественно, внутри себя, не ища поддержки и сочувствия близких. Вскоре Ольга и Борис разъехались с разными бригадами по подмосковным фронтам. Я осталась со Светиком в пустой квартире. Через день я сажала сына на санки, и мы ехали на Сретенку отоваривать карточки, заходили в Пушкарёв переулок к маме. Она с Туки как-то приспособилась жить в холодной квартире, обогреваясь с помощью кухонной плиты.
Я часто ходила в церковь. В храме, в знакомой с детства обстановке, мне удалось обрести душевное спокойствие, которого так не хватало на пустынных улицах и голодных, холодных квартирах прифронтового города. С молитвой появилась уверенность, что мы, русские, всегда побеждали, переживём и это лихолетье. Чаще всего я ходила в храм возле метро «Сокольники». На Пасху из-за отсутствия светомаскировки (храм тогда ещё не был достроен) службу начинали не в полночь, а с рассветом. Можно было не оставлять на ночь Светика одного. С первым утренним поездом метро я успевала на пасхальную службу в Сокольниках.
Все наши мысли, интересы были связаны с известиями с фронта, сводками «Советского Информбюро», письмами мужа и брата. В конце ноября стали ходить упорные слухи о том, что наступление немцев под Москвой захлебнулось, что появление на улицах столицы фашистских танков откладывается. Вскоре эти слухи получили официальное подтверждение – Красная Армия отбросила немцев от ближних подступов к Москве и продолжает успешное контрнаступление.
Тогда имена тех, кого впоследствии назовут организаторами разгрома немцев под Москвой: И. Сталина и Г. Жукова почти нигде не упоминались. Быть может с целью конспирации. У всех на устах были имена военачальников, непосредственно участвовавших в сражениях под Москвой: Л.А. Говорова, Л.М. Доватора, И.В. Панфилова. Особенно была популярна фамилия командующего 16-й армии Западного фронта генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского.
Я не могла сдержать восхищения успехами Красной Армии и решила написать письмо человеку, с которым, по моим представлениям, были связаны наши самые блестящие победы – генералу К. Рокоссовскому. Что было написано в том письме, теперь уже не помню. Откуда я узнала адрес полевой почты генерала, сейчас тоже не смогу сказать. Скорее всего, я писала «на деревню дедушке». Прошло несколько недель, за ежедневными заботами о хлебе насущном всё остальное отошло на второй план. Приходя в Пушкарёв переулок, я всегда заглядывала в почтовый ящик. Однажды в феврале 1942 года я получила письмо прямо с фронта. Каково было моё удивление, когда, вскрыв конверт, я прочла следующее:
«Товарищ Мчеделова!
Получил Ваше письмо и искренне благодарю за поздравления и хорошие пожелания в разгроме немецких захватчиков. Можете быть уверены, что коварный враг будет разбит и уничтожен. Русский народ никогда не был и не будет порабощён захватчиками.
Желаю Вам и вашему любимому сыну Светику быть здоровыми и жизнерадостными.
С приветом /Рокоссовский/
2 февраля 1942 г.»
Письмо, напечатанное на машинке, было скреплено собственноручной размашистой подписью военачальника, сделанной красным карандашом.
Приближалась весна, в марте вернулся муж из Новосибирска и сразу начал работать на военном аэродроме при ЛИИ в Кратово. Впереди ещё были долгие 3 года страшной войны. Но время, когда сердца всех советских людей от маршала до домохозяйки бились в унисон, постепенно уходило в прошлое.
Летом 1943 года после разгрома немцев под Сталинградом и перед решающими сражениями на Курской дуге произошло событие, о котором теперь никто не вспоминает, а тогда это был акт международного значения: 15 мая 1943 года был распущен Коминтерн.
Итак, просуществовавший 24 года ленинский 3-й Интернационал канул в лету, а с ним и мечты о мировой коммунистической революции. Советское правительство проявило большую практическую и дипломатическую гибкость. Теперь никто не поверит геббельсовской пропаганде о «большевизации Европы». Москва делает всё для устранения преград, как фактических, так и надуманных, препятствующих открытию Второго фронта.
А всё-таки жалко: «Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своей жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира – Коммунистический Интернационал!», — говорил вождь в траурные дни января 1924 года.
В октябре 1943 года Светик заболел тяжёлой формой дифтерита. Несколько дней ребёнок был на грани между жизнью и смертью. Его положили в Сокольническую детскую больницу. К началу ноября температура спала, и сын стал быстро поправляться. 6 ноября меня пустили к нему в палату, где лежали дети в возрасте от 5 до 12 лет. Внезапно открылась дверь в палату, и вбежал мальчик лет семи с ликующим возгласом:
— Наши взяли Киев!
Что здесь началось. Дети подскакивали на кроватях, под крики «ура!» вверх полетели подушки и одеяла, все прыгали и обнимались.
Весной 1944 года я с сыном шла по Тверскому бульвару. Стоял роскошный солнечный день. Асфальт на тротуарах был уже сухой. Воздух был наполнен ароматом талых вод, веяло свежестью, свойственной первым тёплым весенним дням. В одной из московских газет поэт-фронтовик
И.Утки писал:
-Природа чуть раньше нас
-Победу нашу торжествует.
У Камерного театра я увидела идущего навстречу мужчину с тростью, в широкополой пушкинской шляпе. Это был основатель и бессменный руководитель Камерного театра народный артист РСФР А.Я. Таиров.
Когда он поравнялся с нами, я громко сказала:
— Здравствуйте Александр Яковлевич!
Он остановился, внимательно посмотрел на Светика и меня.
— Здравствуйте, Мчеделова. Как поживаете? Как ваши дела?
— Всё, слава Богу, хорошо.
— А это ваш сын? Какой большой! Как его зовут?
— В вашу честь, Александр Яковлевич, Александром.
— Так уж в мою честь? Но всё равно, очень приятно. Пожелаю вам и вашему сыну счастья.
И, улыбнувшись удивительными по красоте глазами, великий режиссёр медленно пошёл в сторону Пушкинской площади. Он заметно постарел с тех пор, как я последний раз его видела в 1940 году, походка выдавала человека преклонного возраста, но глаза были по-прежнему прекрасны, полны теплоты и очарования.
На том же Бульварном кольце, тем же летом я ехала с сыном на трамвае “А”. Дело было днём, вагон трамвая был почти пуст. В районе Чистых прудов в вагон вошёл высокий красивый молодой мужчина в форме офицера ВВС. Он сразу подошёл к нам.
-Любовь Ивановна, какими судьбами?
- Это я вас, Сергей Владимирович, хочу спросить, как вы оказались здесь. Светик познакомься, это твой любимый поэт Сергей Владимирович Михалков. Сын очень любит ваши стихи особенно “Дядю Стёпу”, “А что у вас”, “ Про Фому”.
Трамвай подходил к Трубной площади, надо было выходить. Красавец -мужчина приветливо улыбнулся нам на прощание.
Война кончилась. Наступило мирное время. Вспоминая прошлое, я не могу не поклониться нашему народу. Именно народ «вынес всё и широкую ясную…» вынес крепостное право, нашествие Наполеона, Первую мировую и Гражданскую войны, беспрецедентную по жестокости и неэффективности коллективизацию, Великую Отечественную войну и заслужил, чтобы государство к 100- летию Победы приняло национальную идею – поднять жизненный уровень простого народа, особенно женщин.
С первых дней войны в городах и деревнях практически не осталось мужчин. Все были на фронте. Весь тыл держался на женщинах, оставшихся без мужей, кормивших своих малых детей и всю огромную страну. И повторю за поэтессой Юлией Друниной:
«И откуда взялось столько силы
Даже в самых слабых из нас?
Что гадать! Был и есть у России
Вечной прочности вечный запас».
